Я жадина — жадина-говядина!

  

Инга Ильм. 2000. Фото и текст: А. Гулель

Август 2000 года.

Маша Старцева — девушка с дымчатыми глазами и пушистыми ресницами. Та самая, в которую были влюблены Петров, Васечкин и вся детская аудитория, обожающая этот фильм. «Петров, скажи? — Да, несомненно». Теперь Васечкин живет в Питере, занимается постановкой танцев, Петров снялся в паре эпизодов «Агента Национальной разведки». А Маша — Инга Ильм. Большая девочка, взрослая актриса. Играет в театре, снимается в кино, ведет политические новости, устраивает вечеринки для друзей и регулярно катается на Ибицу. И все потому, что страшно жадная до эмоций. Хотя факт: сколько у людей забирает, столько же им потом и отдает.

 Петров и Васечкин, Маша Старцева — видимо, первое, о чем тебя спрашивают?
— Я бабушкой скоро стану, а меня все про Петрова с Васечкиным будут спрашивать! Но тогда я о славе ничего не знала. И до сих пор приятно (или неприятно уже?), встречать людей, которые говорят: «О! Вы мой секс-символ детства».

— Ну и где сейчас те звездные дети? Засветились же единицы…  
— Ну почему. Красная шапочка на ТВЦ. Маша Миронова в кино, Дима Марьянов тоже. Васечкин танцует. И Буратино на телике. И Федя Стуков. Ну и так далее.

— А актерская карьера?  
— Я, пожалуй, единственная увлеченная театром девочка-актриса, да.

— И такая непростая. В самом расцвете юности поехала в Нью-Йорк…  
— Я ненадолго уезжала, училась в актерской школе Ли Страсбурга. Вернулась и спустя три года сыграла его дочку.

— Не было мысли остаться, податься в Голливуд?  
— Ни в коем случае. Я ненавижу Америку. Там очень прагматичная жизнь, полностью построенная на причинно-следственной связи. Жутко сознавать, что все спланировано: «Через два года у меня будет машина, еще через три года это и вот это, и я прекрасно знаю, что произойдет в ближайшие десять лет». Может быть, я что-то и хочу наперед знать, но не до такой же степени. И самое забавное, все ребята, которые со мной уехали (Егор — он же Васечкин, который занимался там танцем, писатель Дмитрий Липскеров), вернулись. Дима вообще экстравагантно — напился, занял триста долларов и улетел в Россию.

— Говорят, в Нью-Йорке ритм жизни в десять раз быстрей, чем в Москве… 
— Город уникальный, он не спит никогда. В пять утра можно купить свежую газету, цветы, фрукты, поболтать с соседями, встретить знакомых, с которыми вчера были в кино. Все это очень приятно, но там не место мечтателю.

— А как там обстоят дела с ресторанами?  
— Очень хорошо! Я даже работала в одном ресторане. Была, что называется, «хостес» — администратором. И довольно жестоким «хостес». Бутерброды у нас стоили 10 у.е., что для Америки очень дорого. Я подчинялась строгому указанию (а я очень буквальный человек) — кто закажет меньше, чем на три доллара, не имеет права у нас находиться. Когда пришел Шон Коннери и попытался сказать, что будет только кофе, я ответила: «Нет». Он сказал: «Я — Шон Коннери!», а я: «Нет, не будет ни кофе, ни воды». Ведь в мои обязанности входило заботиться об официантах, следить, чтобы клиентов рассадили правильно, по-честному. Всем хотелось сидеть у окошка и никому около двери. Приходилось заставлять. Школа жизни феноменальная. Мне потом сказал главный менеджер, что вместо меня взяли трех людей.

— А флирт?
— Там очень жесткий контроль. До смешного: например, одного служащего уволили только за то, что он мне пересказал кино, которое посмотрел. Зато там в ресторанах нет напряжения, посетители чувствуют себя комфортно и заранее уверены, что о них позаботятся.

— Как называлось место, где ты работала?
— Дели. Деликатесное что-то такое. Бутербродная для буржуазии, их Макдональдс. Но с потолком в 12 метров и в стиле ар-деко. А вообще там много умопомрачительных ресторанов. Есть такие, где комнаты перетекают одна в другую, причем в каждой абсолютно разные дизайн, атмосфера. Переходишь, как будто меняешь миры. Иное заведение оформлено в стиле хай-тек с прозрачными висячими плоскостями, синими, красными пространствами, другое все уставлено свечами, т.е. абсолютно живой свет. А есть кафе, где при тебе готовят душистые булочки, посетители усаживаются за один большой стол. В начале завтрака ты никого не знаешь, а в конце у тебя новые знакомые.

— Ты вернулась — и что привезла оттуда? Чему научилась? 
— Могу сказать, что все ребята, которые там побывали, сейчас очень хорошо живут. Я думаю, там поняла что самое главное для меня. Дружба, любовь, театр. А жвачки не надо.

— Но ты не только в театре, а еще снимаешься в кино и работаешь на телевидении… 
— А я жадина, жадина-говядина. Я ничего не хочу оставлять. Дела, в которых я занята, — это огромное количество проектов. Вечеринки для друзей, интервью, передачи. Я постоянно нахожусь в 24-часовом рабочем дне. Это, на самом деле, мне очень мешает сконцентрироваться. Когда знаешь, куда идешь, все гораздо проще. Вот сейчас у меня был очень приятный момент концентрации — я целый месяц работала только как ведущая новостей.  Это Городская Дума, все, что касается Москвы: как помочь пенсионерам, почему Ремизов ругается с Чубайсом…

— И ты в курсе всего? 
— Конечно, ориентируюсь. Читаю журналы «Деньги», «Власть», «Коммерсант». Была пару раз на заседаниях. А вообще я известна как достаточно живой человек. Только вот диктор, хоть и не робот, но права на оценку не имеет точно.

— А некоторые себе позволяют. 
— Ну, да. Новая школа. Как научиться переживать в кадре. И если некоторые дикторы учатся переживать в кадре, то я учусь не переживать. Быть хладнокровной, умной, логичной.

— Как Миткова? 

— Нет, мне нравится наблюдать, как работают дикторы на CNN. Которые активно жестикулируют и растягивают рот (гримасничает). На них забавно смотреть. А Миткова — очень серьезный человек. Мне, может быть, хочется быть похожей на Наоми Кэмпбел. Но она черная, высокая, живет в Америке и миллионерша. Хочется быть похожей, но это невозможно.

— Актеры, режиссеры бегут на ТВ. Это уже тенденция? 
— В театре твой труд укладывается в год, полгода, в кино это может быть и пять лет. И только через время, когда ты уже перегорела, устала, когда тебя это больше не волнует, зритель получает продукт. Шока нет, ты отошел. А на ТВ все моментально: сейчас я говорю — сейчас вы это видите. Это реальность, которая, как ни банально звучит, может формировать мнение, сознание.

— А что с Открытым Проектом? 
— Мы с Димой Марьяновым ведем на ТВЦ передачу о театре. Сейчас у нас отпуск. Завтра улетаю на Ибицу.

— Везука. Забыла спросить, кто твоя киногероиня? 
— У меня был период, когда я играла сплошных инвалидов. То у меня не было ножек, то зрения. В общем, не бей лежачего. И потом в какой-то момент в театре у меня наконец-то появились интересные роли. Вот играла совершенно разных женщин из рассказов Сэлинджера. Тетеньку, которая спит с другом мужа и вся такая роковая особа. Ужасную алкоголичку, дурочку из «Ляпы-Растяпы». И абсолютно сумасшедшую, из другого мира, девушку лет 14-ти, влюбленную в парня, который уходит на войну…

— У тебя есть сын. Не хочешь, чтобы он снялся в каком-нибудь детском фильме? 
— Никогда. На самом деле, кино для детей — большая психологическая травма. Я думаю, никто из снявшихся в детстве в кино, не отдаст своих детей туда же. Если начистоту, то все признаются, что были травмированы. Страшно то, что получаешь не то что заслужил. И в избытке. И что бы ты потом ни делал, относиться к тебе будут по-другому. Те ребята в классе, которые не давали раньше в их тетрадку и поглядеть, вдруг как один начали предлагать списывать. Люди в троллейбусе, которые обычно толкались (а я не изменилась, я такой же человек!), вдруг начали уступать место. С какой стати? Какой человек я был до того, такой и сейчас. Я была настолько ошарашена тем, что не я, а весь мир изменился вокруг меня, что с тех пор жила в таком легком подозрении. Мне все время казалось, что если со мной кто-то разговаривает, то делает это почему-то и зачем-то. И потом, только представьте: куда бы я не пришла — все вокруг знали обо мне всё, имели обо мне сложившееся мнение. Это трудно. Это серьезное испытание для маленького человека.

— Ты, что называется, в Тусовке. Что это за «волшебное чувство»? 
— Я везде, везде, где весело. Иногда приходишь в какое-нибудь место и думаешь: «Слава Богу! Ни одного знакомого лица». А иногда заедешь, оглянешься: «Слушай, нет никого, поехали отсюда». Мне очень нравятся такие смешные связи — ой, связи! — тонкие ниточки, которые перекидываются от одних людей к другим. Ты можешь наблюдать за человеком, даже не общаясь с ним год, два. Видеть его жизнь, как она проходит: вот здесь у него хорошо легло, здесь плохо. Причем даже не знаешь, как его зовут. Смотреть на таких людей я обожаю. Это моя прикладная психология, ведь помимо всего, что я делаю, я еще учусь на психологическом факультете. Я наблюдаю и я могу это использовать. Я актриса.

— Это важнее, чем знакомство? 
— Конечно. В общении я часто знаю, как и чем всё закончится. Это моя профессия. Я смотрю на человека и чётко представляю, что у него произошло до. Что будет после. И как он спит, и как выглядит когда ест, и почему смотрит на тебя… Но всю информацию, которую я, в принципе, собираю — вечером отдаю зрителям. Все по-честному: за что покупаю, за то и продаю.

— Где тебя можно застать вечером? 
— Очень люблю «Экипаж». Это один из первых закрытых клубов Москвы. Здесь приятно ужинать со старым приятелем или со старой подругой. Все ностальгическое, никто не мешает, не шумит и не кричит над ухом. Если мне захочется посмотреть, как живет тоскующая молодежь, я иду в «Пропаганду». Это люди, которых я, к сожалению, несколько презираю. По той причине, что они праздные, не прочли ни одной книжки, не сделали ни одного собственного вывода. Нахватались по верхам, научились общаться — и вот они здесь.  Но это забавно. Далее «Джусто»: во-первых, самые вкусные суши в городе (за исключением, может, действительно дорогих ресторанов), а во-вторых, я влюблена в это место еще с тех пор, когда там был бильярд и каменные стены. «Мост» мне нравится, потому что красивый. Хотя хорошо бы еще придумать, что там делать. Там как-то все непродуманно, толпа собирается, скучно. «Цеппелин» обожаю. По иронии судьбы я встречаю там таких людей, которых я больше всего на свете хотела встретить. И уже не верила, что встречу. Это просто счастье.